Вторник, 23.05.2017, 13:40
Меню сайта
Категории каталога
Триумфы [14]
Прерогативы души [5]
Форма входа
Поиск
Друзья сайта
Статистика

Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0

Эссе

Главная » Статьи » Эссе » Триумфы

Книга Судебъ
Lokki W., а также всѣмъ
 пользователямъ Windows
Vista посвящается





БѢСЪ ПРЕДИСЛОВIЯ


А хотите, я вамъ разскажу, какъ надобно писать книгу? Перво-наперво и единственно важное – придумайте названiе, выберите его изъ тысячъ другихъ, пустыхъ и ничтожныхъ. Если только вы ошибётесь въ выборѣ названiя, впослѣдствiи ничего не поправить – это будетъ совсѣмъ не та книга, содержательная, вдохновенная, удачная, но не та! Названiе, которое вы придумаете, уже должно отражать для васъ всё то, что въ ней будетъ заключаться, или наоборотъ, никакъ не должно отражать ея суть для читателей, но быть для васъ нѣкоей загадкой, которую вы взялись отгадать себѣ и читателю. Назовёмъ её, скажемъ,


КНИГА СУДЕБЪ

- звучитъ немного напыщенно, это ничего. Вѣдь вы вкладываете въ него значенiе, вѣдомое только вамъ. Это и лѣса, и стропила одновременно.


Ну, вотъ, самое трудное позади. Тема обозначена. Для самихъ себя вы опредѣлили, какой должна быть ваша книга. Дальнѣйшее ея писанiе уже не имѣетъ большого значенiя – главное то, что она гнѣздится въ вашей душѣ. Нанеся её на бумагу, вы можете только исказить ея подлинную суть, огрубить смыслъ, вѣдь тутъ важно само предвкушенiе. Эта книга важна скорѣе вамъ самимъ, нежели кому бы то ни было. Тутъ пойдутъ толки да пересуды – какъ, дѣскать, да что. Вамъ запросто выяснятъ, что тотъ дѣнь, когда вамъ вступило въ голову писать – былъ не изъ лучшихъ днѣй вашихъ, что вы могли приносить пользу какимъ-либо инымъ манеромъ, нежели сопряженiе словъ и т. д. И всё это, разумѣется, по дружбѣ и изъ личнаго участiя къ вамъ. Ну, да Богъ съ вами, если ужъ вамъ невмоготу, если вы рѣшили писать, дѣлайте это слѣдующимъ образомъ: всё то, что у васъ записывается, вы соотнòсите съ задуманнымъ планомъ, который и есть ваше названiе, и либо помѣщаете въ эту книгу, либо отбрасываете, либо помѣщаете въ какую другую, относительно которой у васъ уже есть планъ названiе. Самое главное тутъ не упустить первоначальную идею этой книги. Вы можете даже вовсе не сдѣлать ни одной записи, но если план названiе выбрано правильно, можно смѣло утверждать, что книга состоялась. Потому что даже спустя много лѣтъ при малѣйшемъ упоминанiи одного только названiя вся эта книга предстанетъ въ вашемъ воображенiи во всёмъ своёмъ великолѣпiи.





СУДЬБА КНИГИ


     

Разсмотримъ другой варiантъ. Допустимъ, вы выбрали названiе невѣрно – «Мёртвыя души». Хотя, что значитъ – невѣрно? Я глубоко убѣждёнъ, что какъ въ глыбѣ мрамора скрыта статуя, такъ и каждому названiю такъ или иначе соотвѣтствуетъ своя книга. Весь фокусъ въ томъ, чтобы правильно уразумѣть истинный смыслъ этого названiя. Только задумайтесь, сколько чудесныхъ книгъ осталось ещё ненаписанными вами. Какъ тутъ не ошибиться – ваша это книга, или нѣтъ? Существуетъ ли связь между вами – творцомъ этой книги, и тѣмъ, что скрыто за ея названiем? Вѣдомо ли вамъ, на какое поприщѣ вы вступаете, взявшись за раскрытiе этой темы? Вѣдь, казалось, что всё начиналось такъ просто, съ шутки, съ анекдота. Для судьбы книги это вполнѣ пристало. Пристало ли это для Книги Судебъ? Кто сейчасъ можетъ усомниться въ томъ, что книга съ названiемъ «Мёртвыя души» имѣетъ право на существованiе? Съ другой стороны, родитель идеи «Мёртвыхъ душъ», какъ ни крути, отъ неё отказывается, и, быть можетъ, правильно поступаетъ. Воспрiемникъ же до того съ нею роднится, что она его провожаетъ въ могилу.



Прервусь, перечитаю. Вы такъ же поступаете, да? Напишу страничку, да передъ тѣмъ, какъ писать слѣдующую, пересмотрю всё заново. Вродѣ пока нормально, такъ мелочи, не знаю только, какъ закончить. Нѣтъ, въ Книгѣ Судебъ сомнѣнiямъ не мѣсто. Когда вы пишете классическую литературу, дòлжно придерживаться иныхъ начертанiй. Извѣстное дело, если бъ Гоголь при началѣ работы крѣпко задумался о концовкѣ, ему бы и первой части не одолѣть. Но чѣмъ хороша Книга Судебъ, её можно писать до безконечности. И, кстати, сжигай, не сжигай её, это всё равно ничего не измѣнитъ. Съ другой стороны, форма ея вполнѣ ещё не опредѣлилась, если мы сейчасъ съ вами ничего не напутаемъ, то можетъ получиться такъ, что Книга Судебъ знаменуетъ собой новое литературное направленiе, появятся охотники да подражатели писать въ манерѣ Книги Судебъ, ну что объ этомъ сейчасъ!



Отчего же невѣрное названiе, возразите вы. Просто восхитительный оксюморонъ. Вотъ описанiе губернской гостиницы на самыхъ первыхъ страницахъ поэмы. «Какiе бываютъ эти общiе залы – всякiй проѣзжающiй знаетъ очень хорошо: тотъ же закопчённый потолокъ; та же копчёная люстра со множествомъ висящихъ стёклышекъ, которыя прыгали и звѣнѣли всякiй разъ, когда бѣгалъ половой по истёртымъ клеёнкамъ, помахивая бойко подносомъ, на которомъ сидѣла такая же бездна чайныхъ чашекъ, какъ птицъ на морскомъ берегу; тѣ же картины во всю стѣну, писанныя масляными красками, - словомъ, всё то же, что и вездѣ; только и разницы, что на одной картинѣ изображена была нимфа съ такими огромными грудями, какихъ читатель, вѣрно, никогда не видывалъ». Неужели кажущаяся мрачность названiя не контрастируетъ самымъ безподобнымъ образомъ съ жизнерадостнымъ содержимымъ поэмы?

Контрастируетъ, соглашаюсь я съ вами нехотя. Хотя нисколько не контрастируетъ, если сопоставить его съ сюжетомъ безхитростной гравюры А.С.Солоницкаго «Послѣднiе дни Гоголя» (1852 г.), съ изнурительнымъ постомъ, превратившимся въ голодовку, и съ добровольной смертью въ 42 года, неотличимой по внутреннимъ признакамъ отъ самоубiйства. А вѣдь на этой литографiи Гоголь сжигаетъ продолженiе той самой замѣчательной книги, беззаботное начало которой сейчасъ проскользнуло мимо васъ. На портретѣ писателя работы А.Л.Москаленко Гоголь смотритъ на свои горящiя рукописи, и въ языкахъ пламени сожигаемаго шедевра ему предстоятъ невѣдомые образы. «Скажи мнѣ, кто вы», - произнёсъ, замкнувъ большое чувство въ словѣ этомъ. Отъ какого наважденiя убѣгала душа поэта? Какого катарсиса алкала? Къ сожаленiю, птицѣ-тройкѣ, столь вдохновенно появившейся на послѣднихъ страницахъ поэмы, не суждено было стать птицею-фениксомъ.


Дискуссiю о названiи поэмы авторитетно открываетъ цензура. «Душа бываетъ безсмертной» (Д.П. Голохвастов). Вы сами-то чѣмъ въ состоянiи плѣниться: иммортелями или топинамбуромъ? Но такъ или иначе на свѣтъ появляется паллiативъ «Похожденiя Чичикова, или Мёртвыя души». Однако Гоголь съ безпокойствомъ начинаетъ осознавать, что чѣмъ дальше продвигается его поэма, тѣмъ стремительнѣе старѣетъ его душа, умаляясь, какъ шагреневая кожа. Онъ понуждаетъ себя закончить её поскорѣе, но чѣмъ успѣшнѣе продвигается дѣло, тѣмъ неотвратимѣе оно ведётъ къ Концу. Неужели идея «Мёртвыхъ душъ» таитъ въ себѣ гибельную тайну? Не лучше ли бросить её вовсе! Въ огонь!


Чѣмъ такъ страдала душа Гоголя? У Ницше былъ хоть какой-то приличный дiагнозъ - прогрессивный параличъ. Гоголь же не вѣдалъ иного дiагноза, кромѣ своего незабвеннаго - «Мёртвыя души». Такимъ образомъ, вы видите, что названiе можетъ обернуться дiагнозомъ. Я никого не хочу... Такъ ли ужъ много мы знаемъ произведенiй, которыя бы умертвили своихъ авторовъ именно своимъ названiемъ, идеей? Я что-то не припомню. И Гоголь поступаетъ совершенно разумно, забросивъ эту пагубную пушкинскую затѣю, сжегши её и приступивъ къ писанiю иного рода. Но, встрѣтивъ афронтъ «Выбраннымъ мѣстамъ» (хотя появись эта книга при иномъ раскладѣ да ещё съ привычнымъ пушкинскимъ благословенiемъ, то былъ бы совсѣмъ другой жанръ), Гоголь приходитъ къ тому неутѣшительному выводу, что у него нѣтъ выбора. Феноменъ «чистаго» писателя въ отличiе отъ «нечистаго» въ томъ и состоитъ, что имѣя въ душѣ послѣднiй даръ моей Изоры, онъ не можетъ писать «Мёртвыя души», но и не писать ихъ тоже не можетъ.


П.В.Анненковъ: «Съ ней {поэмой} готовилъ онъ себѣ и гробницу какъ человѣку. «Мёртвыя души» была та подвижническая келья, въ которой онъ бился и страдалъ до тѣхъ поръ, пока вынесли его бездыханнымъ изъ нея». Спокойной части въ нёмъ не было отъ головы до ногъ. Казалось бы, ну что ему какая-то неудавшаяся поэма. Пиши удавшуюся. Во всякомъ случае, ѣшь, пей, веселись, гуляй. «Гансъ Кюхельгартенъ» не задался? Ну, и что? В печь его! Вослѣдъ ему грядутъ иные образы. Почему же подъ конецъ жизни инстинктъ самосохраненiя оставляетъ писателя? Несмотря на то, что сознанiе его было донельзя мнительнымъ и депрессивнымъ, по мнѣнiю многихъ Гоголь до послѣдней минуты жизни сохранилъ ясный умъ. 



Знакомо ли вамъ то состоянiе, когда вы чувствуете свою безграничную власть надъ вашимъ творенiемъ, вы можете довести его до немыслимаго совершенства. Оно можетъ длиться дѣнь-два, недѣлю, годъ, но не безконечно. Произведенiе живётъ, и вы живёте вмѣстѣ съ нимъ, вы его чувствуете, осязаете, понимаете. Но потомъ оно твердѣетъ. Хорошо, если это происходитъ, когда большая часть работы продѣлана. Ну, а если вы не успѣли, и вы видите его несовершенство, но помочь ему уже безсильны. Оно больше не поддаётся, потому что оторвалось отъ васъ. А ещё говорятъ, служенье музъ не терпитъ суеты.



Любилъ ли Гоголь жизнь? Если любилъ, то любилъ ли онъ её только за то, что она предоставляла ему возможность личнаго творчества? Отвѣтить на эти вопросы вы сможете, принявъ во вниманiе то, что первое сожженiе второй части «Мёртвыхъ душъ» лѣтомъ 1845 года сопутствовало рѣшенiю принять монашество. (См. освѣщенiе «Веймарскаго эпизода» въ интересной работѣ Вл. Воропаева «Духомъ схимникъ сокрушённый…») Собственно, монахомъ въ мiру къ этому времени Гоголь уже былъ. Истинное монашество не состоялось, но причины для такого рѣшенiя не исчезли: внутреннихъ бѣсовъ, сирѣчь «Мёртвыхъ душъ», по-прежнему необходимо было изгонять, а исторiя съ «Выбранными мѣстами» отозвалась каким-то дiавольскимъ эхомъ, - вотъ что творятъ beati posidentes. Самъ по себѣ скандалъ въ наше время сталъ привычнымъ способомъ привлеченiя вниманiя къ себѣ и воспринимается несколько иначе. Но въ то время литература была ещё пуста и безвидна, поэтому и вся исторiя съ напечатанiемъ «Переписки…» и единодушнымъ осужденiемъ ея выглядитъ наивной и простодушной какъ съ той, такъ и съ другой стороны. Та обида раздосадованнаго ребёнка, обманутаго въ лучшихъ своихъ мечтахъ и получившаго вмѣсто давно обѣщанной конфетки тоскливыя назиданiя, лучше всего показываетъ, какой вакуумъ существовалъ въ обезгоголенной литературѣ и въ обществѣ, вакуумъ, неизбѣжно заполненный «натуральной школой». Но позитивное мышленiе Гоголя даже тутъ находитъ преимущества: это преимущества самоочищенiя отъ внутренней скверны. Самоумаленiе ему так же необходимо («аще не будете малы, яко дѣти, не внидете въ царствiе небесное», - вспоминаетъ онъ передъ кончиной), какъ и литературное признанiе, а впослѣдствiи оно подчинитъ себѣ всё. Между двумя самосожженiями судьба Гоголя насылаетъ ему ещё одно - публичное аутодафе. 


Мрачная тайна Гоголя состоитъ въ томъ, что Гоголь уничтожилъ своё дѣтище, а потомъ и себя самого. Была бы возможность, онъ уничтожилъ бы и первую часть: скупилъ же онъ для огня тиражъ «Ганса Кюхельгартена», какъ позже мечталъ о томъ, чтобы моль поѣла его «Ревизора» съ «Арабесками» и «Вечерами». Предположительно, сожги онъ первую часть, можно всё начать съ нуля, можно жить сначала. Оставимъ въ сторонѣ вопросъ: что бы это дало? Но что онъ имѣлъ ввиду, когда писалъ въ преддверiи смерти: «Какъ поступить, чтобы признательно, благодарно и вѣчно помнить въ сердцѣ моёмъ полученный урокъ?» Каковъ же этотъ урокъ, заслуживающiй столь суроваго искупленiя?


Ѳ.М.Достоевскiй: «Гоголь умираетъ передъ нами, уморивъ себя самъ, въ безсилiи создать и въ точности опредѣлить себѣ идеалъ, надъ которымъ онъ могъ бы не смѣяться». Фраза скорѣе блестящая, чѣмъ вѣрная. Какiе мотивы руководили Гоголемъ въ послѣднiя три недѣли его жизни, исключая религiозный экстазъ, хотя какъ его исключить? Логически здѣсь много неувязокъ. Приступы меланхолiи съ нимъ проистекали и раньше, но онъ ихъ пережидалъ. Сжегши вторую часть во второй разъ, Гоголь по примѣру предыдущихъ демаршей могъ бы уѣхать въ лучезарную Европу, пожить присельникомъ въ Римѣ, набраться силъ для слѣдующей редакцiи (какъ хорошо давать совѣты другимъ, (правда?) не имѣя въ запасѣ къ сожженiю чего-нибудь вродѣ МД?), вѣдь кромѣ него оканчивать работу было некому, а значенiе ея, по словамъ А.О.Смирновой, видѣлось Гоголемъ ни больше, ни меньше, какъ судьбоноснымъ для Россiи, для русскаго общества, для развитiя русскаго человѣка. Съ другой стороны, цинично разсуждая, если онъ и самъ себя приговорилъ, къ чему жечь рукопись? Развѣ своя, ещё живая плоть – не достаточное воздаянiе за литературный, быть можетъ, даже мнимый грѣхъ? Но трагическимъ финаломъ правитъ иная логика: онъ и себя рѣшаетъ сжечь постомъ. Здѣсь, по-видимому, акценты въ сознанiи Гоголя смѣстились настолько, что самая идея «Мёртвыхъ душъ» показалась ему никчёмной, мёртвой, идея послѣднихъ семнадцати лѣтъ жизни и творчества – идея-фиксъ. А въ ушахъ к тому жъ звучалъ голосъ Матѳѣя Константиновскаго: «Отрекись отъ Пушкина, онъ былъ грѣшникъ и язычникъ». Но поскольку его собственная жизнь таинственнымъ образомъ сплелась съ существованiемъ рукописи «Мёртвыхъ душъ» (какъ портретъ Дорiана Грея со своимъ прототипомъ), и поскольку «Мёртвыя души» къ этому времени давно превратились изъ литературнаго событiя въ личный подвигъ съ извѣстной долей симулякра, то въ данномъ случаѣ внутренняя логика торжествуетъ. Наконец-то и къ прискорбiю.

 

Въ каком-то смыслѣ, возможно, онъ почувствовалъ облегченiе отъ этого многолѣтняго плѣна. «Мёртвыя души» отнимали отъ него послѣднiе живые соки. Но ненадолго. Если вспомнимъ, ещё за двѣнадцать лѣтъ до смерти, до опубликованiя первой части онъ сомнѣвается въ самой возможности доведенiя до конца своего труда, а всего за мѣсяцъ до смерти онъ считалъ вторую часть практически завершённой. Съ не меньшимъ интересомъ слѣдитъ за всѣмъ происходящимъ врагъ рода человѣческаго. Противостоянiе Гоголя-писателя и Гоголя-христiанина ещё не завершено. 



Хотѣлъ было тутъ вставить про то, что жалко и обидно за Гоголя какъ за больного ребёнка, да нашёлъ у Набокова про то же, и раздумалось. Гоголь, несмотря на свой тщедушный составъ, характеромъ былъ твёрже иныхъ здоровыхъ писателей. Вообще пониманiе Набоковымъ Гоголя оставляетъ желать. Гоголь издавна сталъ той призмой, черезъ которую зримѣе высвѣчиваются особенности пишущаго о нёмъ. Въ этомъ смыслѣ Гоголь болѣе вѣсòмъ для литературы въ качествѣ лакмусовой бумажки, нежели въ качествѣ церемонiймейстера, открывающаго торжественный выходъ «натуральной школы» изъ своей «Шинели». Гоголизированность литературнаго взгляда Набокова куда интереснѣй его розысканiй о желудкахъ, носахъ и прочихъ органахъ у Гоголя.



Что могъ бы представлять изъ себя литературный шедевръ въ видѣ второй, (а, можетъ быть, и третьей части?) «Мёртвыхъ душъ», если бы Гоголю всё-таки удалось его создать такимъ, какимъ онъ хотѣлъ, а не такимъ, какимъ онъ получался? Этотъ вопросъ, по-видимому, навсегда останется безъ отвѣта. Вмѣсто этого въ зачаровывающемъ и драматичномъ финалѣ мы видимъ, какъ онъ говоритъ А.С.Хомякову: «Надобно же умирать, а я уже готовъ, и умру…» И особенно жестоко ему было осознавать, что вмѣстѣ съ тѣломъ, мертвѣетъ и его собственная душа, и послѣ него не остаётся ровнымъ счётомъ ничего, что могло бы быть хоть каким-то утѣшенiемъ ему въ его послѣднiя минуты. Раннiя творенiя уже давно перестали быть имъ цѣнимы, а совершенство послѣднихъ работъ каким-то непостижимымъ образомъ ускользало. Либо противорѣчило всему тому мiроощущенiю, съ которымъ свыкся «просто, мудро жить». Христiанское смиренномудрiе тоже оказалось дѣломъ непростымъ, поскольку гоголевскiя метанiя представлялись предстоятелямъ церкви «дѣломъ душевнаго, а не духовнаго характера» (архимандритъ Игнатiй) – онъ блага жаждалъ слишкомъ или мало. 


Въ чёмъ можетъ состоять ошибка Достоевскаго? Идеалъ, надъ которымъ могъ бы не смѣяться Гоголь, былъ – это личность Христа. Увѣровавъ въ личное спасенiе, какъ всякiй истый неофитъ, онъ пытался увѣрить въ него и всѣхъ остальныхъ. Съ «Мёртвыми душами» въ душѣ эта дѣятельность была обречена на неуспѣхъ, поскольку онѣ – явленiе культуры, а Евангелiе не культурно, Евангелiе – книга не земная въ соотвѣтствiи съ тѣмъ взглядомъ на православiе, которое раздѣлялъ о. Матѳѣй, а позднѣе разъяснилъ К.Н.Леонтьевъ. Вторя послѣднему, В.В.Розановъ считалъ, что смѣхъ Гоголя былъ преступенъ въ нёмъ, какъ въ христiанинѣ, кощунственъ по отношенiю ко Христу, который никогда не смѣялся. Но сознанiе Гоголя издавна было устроено такимъ образомъ, что весь ресурсъ для своихъ персонажей онъ находилъ внутри самого себя, чего онъ никогда и не скрывалъ. Закрывая выходъ этимъ своимъ персонажамъ, онъ нарушалъ тѣмъ самымъ свой душевный метаболизмъ; возстановить его въ монастырѣ онъ какъ разъ и намѣревался. Но сомнѣнiя въ томъ, дѣйствительно ли художественные образы являются синонимомъ грѣховныхъ побужденiй удержали его отъ окончательнаго рѣшенiя. А какъ вѣрно замѣтилъ В.В.Набоковъ, если писатель начинаетъ рефлексировать на тему «Что же такое искусство», онъ неизбѣжно перестаётъ быть художникомъ. Въ данномъ случаѣ причиной рефлексiи являлась евангельская притча о талантахъ: «Ибо всякому имѣющему дастся и прiумножится, а у неимѣющаго отнимется и то, что имѣетъ. А негоднаго раба выбросьте во тьму внѣшнюю; тамъ будетъ плачъ и скрежетъ зубовъ» (Мѳ. 25: 14-30)». Полученные таланты надо прiумножать, но кѣмъ внушёнъ ему талантъ живописать всѣхъ этихъ инфернальныхъ нетопырей, чиновниковъ, помѣщиковъ? И что могло бы выйти изъ того, прiумножь онъ этотъ свой талантъ? 


Слѣдующiй моментъ, не вызывающiй сомнѣнiя, состоитъ въ томъ, что понявъ природу своего таланта, квинтэссенцiю своего генiя, Гоголь сознательно не захотѣлъ использовать его ex professo. Продолжать безконечную вереницу помѣщиковъ-уродовъ ему было уже неинтересно. Учитывая его безкомпромиссность, можно предположить, что онъ началъ попросту сдерживать свою энергiю отрицательнаго генiя и она стала переполнять его, не находя сублимированнаго рѣшенiя. Полутора столѣтiемъ спустя, въ бытность свою рядовымъ сѣтевымъ литераторомъ Николаемъ Гоголевымъ, онъ бы отлично зналъ, что на принципѣ сублимированнаго творчества работаютъ цѣлыя литературныя школы. Но, будучи человѣкомъ глубоко вѣрующимъ, онъ считаетъ для себя невозможнымъ поддаться сему подозрительному соблазну впасть въ литературную прелесть, внушённому, быть можетъ, лукавымъ. Изъ этого также слѣдуетъ то, что творчество Гоголя вовсе не ослабло въ нёмъ подъ конецъ его жизни, а лишь усилилось, но это было то, прежнее творчество, которое онъ переросъ и которое никакъ не хотѣло претвориться вмѣсте съ нимъ въ нужномъ ему направленiи.


Изъ словъ А. С. Хомякова явствуетъ, что къ своему финальному трiумфу Гоголь подготовился тщательнѣе, нежели въ 1845 г. Если тогда первое сожженiе ещё допускало возможность къ отступленiю, то второе было исполнено мужества. Въ первомъ случаѣ онъ пишетъ завѣщанiе, въ которомъ убѣдительно проситъ не погребать его до тѣхъ поръ, пока на тѣлѣ его не обнаружатся признаки явнаго разложенiя, поскольку, напоминаетъ онъ, у него бывали случаи онѣмѣнiя, схожiе со смертью (ихъ можно уподобить только положенію того человѣка, который находится въ летаргическомъ снѣ, который видитъ самъ, какъ его погребаютъ живого — и не можетъ даже пошевельнуть пальцемъ и подать знака, что онъ ещё живъ), и поскольку въ жизни своей онъ много разъ былъ свидѣтелемъ многихъ печальныхъ событiй отъ неразумной торопливости. Онъ проситъ не связываться съ его прахомъ, то есть не использовать его для мощей, такимъ образомъ, онъ предполагаетъ, что можетъ быть причисленъ къ лику святыхъ. Но суровый приговоръ себѣ Гоголь замѣняетъ заточенiемъ въ монастырь и далѣе въ «Выбранныхъ мѣстахъ изъ переписки съ друзьями» слѣдуетъ объясненiе имъ сожженiя второй части, безъ котораго объ этомъ сожженiи вообще бы никто не узналъ. На этотъ же разъ всё происходитъ несколько иначе: Гоголь уже не входитъ передъ публикой въ детали своего поведенiя и не опасается быть заживо погребённымъ, но однако не минуетъ и христовыхъ колебанiй передъ распятiемъ. Душа отрѣшена ото всего, въ чёмъ нарушенье чина. 


Въ сущности Гоголь уже не хотѣлъ быть Гоголемъ, онъ тяготился своимъ талантомъ, и буквально не находилъ себѣ мѣста. Любопытно, что и церкви Гоголь-пророкъ тоже не нуженъ. Гоголь-величина не вмѣщается въ церковь, а онъ ощущалъ себя именно величиной. Церковь можетъ принять въ себя Гоголя-малость, а ещё лучше не-Гоголя, а всё то, что не вмѣстимо въ церковь, - всё остаётся людямъ. И «Мёртвыя души» ужъ точно ей не нужны. Развѣ что въ школѣ ихъ изучать, про невидимыя мiру слёзы втолковывать и пр. Но кто всё это могъ разсудить тогда, когда выбиралось названiе? Тогда, когда онъ и самъ, подобно Ноздрёву за биллiардомъ, чувствовалъ себя какъ младой полубогъ, когда жажда писать была безотчётной?


Если бы онъ могъ воспользоваться позднѣйшiмъ совѣтомъ Б.К.Зайцева и стать духовнымъ писателемъ, из-подъ его пера могъ бы выйти трудъ не менѣе захватывающiй, чѣмъ «Житiе Антонiя Великаго». Въ книгѣ подъ названiемъ «Искушенiе Николая Гоголя» мы могли бы узнать, чѣмъ были вызваны столь горячiя предсмертныя строки: «Помилуй меня грѣшнаго, прости Господи! Свяжи вновь сатану таинственною силою неисповѣдимаго креста!» Или обрати Провидѣнiе его генiй на изображенiе преисподней, назови онъ своё творенiе «Божественная комедiя», опять же совсемъ иной оксюморонъ могъ бы получиться. А за «Мёртвыя души» никто великомученика не дастъ, и почему Господь избралъ лишь этотъ путь спасенья, мнѣ невнятно. Но впрочемъ, я хоть и пишу Книгу Судебъ, Провидѣнiю не указъ! 


Въ который разъ уже спросилъ себя Гоголь, взялся бы онъ писать поэму, зная тогда же, будучи молодымъ, безпечнымъ человѣкомъ, что она окажется его Голгоѳой? Ко благу или къ несчастiю обрёкъ его Пушкинъ на писанiе ея? Ай, да Пушкинъ, ай, да… наше всё. А он, Гоголь, наше что? Какъ можно хорошо писать, не перевѣдавшись съ дiаволомъ? Безъ того, чтобы выяснить весь смыслъ названiя, на что потрачено столько лѣтъ, онъ не смогъ бы себѣ дать многiе сущностные отвѣты. Ихъ доставилъ ему страхъ смерти. Онъ сталъ инымъ человѣкомъ. Но что дѣлать ему сейчасъ? Гоголь понимаетъ, что разстаться съ рукописью «Мёртвыхъ душъ» недостаточно, чтобы спасти свою душу. «Не оживётъ, аще не умрётъ», слова апостола Павла примѣнимы не къ поэмѣ, а къ нему самому. Онъ чувствуетъ свою полную беззащитность и одиночество передъ нечистымъ, вѣдь на Страшномъ судѣ предстательствовать за него будетъ некому, и въ отчаянiи съ послѣднимъ крикомъ обращается, пребывая уже въ своёмъ заповѣдномъ летаргическомъ снѣ: «Лѣстницу, поскорѣе давай лѣстницу», имѣя ввиду лѣстницу на небеса Иоанна Лѣствичника. Чтобы устремиться быстрѣе туда, въ горнiя, подальше отъ Мёртвыхъ ли душъ, сторонясь ли Князя отъ Iуды и вождя от чреслъ его.


Въ своей «Перепискѣ» Гоголь самъ признаётся, какъ горько ему было встрѣчать восторженный читательскiй прiёмъ своимъ книгамъ, персонажи которыхъ надѣлены его собственными — писателя — пороками. «Никто изъ читателей моихъ не зналъ того, что, смѣясь надъ моими героями, онъ смѣялся надо мною». Но вотъ удивительное дѣло, выставивъ самого себя на посмѣшище и выпустивъ всѣхъ своихъ недобрыхъ духовъ, Гоголь-Яновскiй состоялся какъ Гоголь, обезсмертилъ своё имя въ литературе. Казня себя, Гоголь казнитъ свой талантъ генiально изображать уродство, внушённый ему иль Богомъ, иль супостатомъ Божьей воли, упоминанiя котораго столь нерѣдко можно встрѣтить въ его раннихъ повѣстяхъ, притомъ, что Добродѣтель у Гоголя выходила не то чтобы малахольной… Чортъ его знаетъ.



Оглядываясь на написанный кусокъ, вы съ сожаленiемъ начинаете понимать, что и тутъ не обошлось безъ отца лжи, васъ чудовищно сбило съ курса, отъ темы вы, впрочемъ, не отклонились (если таковая опредѣлённо была), но въ цѣломъ получается не то. А гдѣ то? Невозможно опредѣлить, откуда есть пошла фальшь? Взявшись выдёргивать сорняки, вы сокрушённо видите, что корни тянутся съ сосѣдняго участка. Всё передѣлывать сначала? Но какъ же, позвольте, тамъ было столько чудесныхъ моментовъ. Мнѣ будетъ просто некуда приткнуть ихъ. Развѣ предать всё огню? А новенькiй ноутбукъ? Гоголю проще: сжигая рукописи, онъ жёгъ свой флотъ, въ то время какъ вашъ грѣхъ опутанъ паутиной всемірной лжи. Но голосъ мой, поднявшiйся со дна, угасъ, ещё не выйдя изъ гортани.



Къ чорту! Собственно, къ чему всѣ эти разговоры? Чѣмъ дорогъ намъ Гоголь, чѣмъ душу на себя взглянуть зовётъ? Его безкомпромиссность въ отношенiи къ своему творчеству не имѣетъ предѣловъ и не знаетъ аналоговъ. Притомъ, что его образованiе имѣло немало пробѣловъ, а знанiе российской глубинки было ничтожнымъ, «Ревизоръ» и «Мёртвыя души» написаны преимущественно вдохновенiемъ. Мало знать, какъ не писать плохо, важнѣе знать другое. И онъ отчаянно пытался узнать это другое. Какой жалкiй, трогательный конецъ въ кругу самыхъ близкихъ друзей, самыхъ чуткихъ и преданныхъ поклонниковъ, любимый и опекаемый ими, онъ себѣ сочинилъ, оставаясь по-прежнему, – увы! - абсолютно одинокимъ. Насколько сильно онъ стремился въ молодости къ влiятельнымъ и великосвѣтскимъ знакомствамъ, настолько полно въ свои послѣднiе дни онъ довольствуется общенiемъ съ полуграмотнымъ провинцiальнымъ священникомъ, получая отъ него такiе отвѣты, какихъ онъ не чаетъ услышать ни отъ московскихъ профессоровъ, ни отъ В.А.Жуковскаго, П.А.Плетнёва, А.О.Смирновой, гр. Вiельгорскихъ. Думаю, я не ошибусь, предположивъ, что и самъ Пушкинъ сгорѣлъ дотла въ пылкой душѣ писателя. 


Не знаю, кому какъ, а по мнѣ такъ и не надо вовсе никакой второй части. Развѣ не вдохновенны сами по себѣ вотъ эти прочувствованныя и безыскусныя строки, обрщённыя къ отцу Матѳѣю: «Такъ много есть, о чёмъ сказать, а примешься за перо, - не подымается. Жду, какъ манны, орошающаго освѣженiя свыше. Видитъ Богъ, ничего бы не хотѣлось сказать, кромѣ того, что служитъ къ прославленiю его святого имени. Хотѣлось бы живо, въ живыхъ примѣрахъ, показать тёмной моей братiи, живущей въ мiрѣ и играющей жизнью, какъ игрушкою, что жизнь не шутка. И всё, кажется, обдуманно и готово, но перо не подымается». Кто изъ пишущихъ не бывалъ въ подобномъ состоянiи хоть разъ? Развѣ не жестоко осознавать, что всё, на что ты способенъ, а способенъ ты всего-навсего генiально писать, писать такъ живо, какъ никто не умѣетъ, что всё это совсемъ не нужно тому, кого ты любишь всего сильнѣе – Христу. Всѣ твои писанiя – ничто по сравненiю съ его славой. Но развѣ не принёсъ Гоголь себя въ жертву подобно Христу? Его искупительная жертва принесена творческой неудачѣ. Ея смыслъ состоялъ въ томъ, чтобы творческiй актъ сдѣлать болѣе осознаннымъ. По многимъ причинамъ жертва оказалась не напрасной для послѣдующихъ поколѣнiй, да хотя бы тѣмъ, что была поучительной. А вѣдь подобно Пушкину, пропѣвшему гимнъ Чумѣ, онъ могъ бы возславить Неудачу, тѣмъ самымъ заставивъ её служить себѣ. Творецъ и его творенiе, въ какихъ непростыхъ отношенiяхъ другъ къ другу они порой находятся. Когда одно не устраиваетъ другого, то въ этомъ и кроется подлинное счастье, потому какъ именно въ этомъ случаѣ возможенъ моментъ совершенствованiя либо того, либо другого. 


Нѣкотрый читатель, возможно, будетъ недоволенъ недостаточнымъ количествомъ совѣтовъ, поданныхъ къ написанiю хорошей книги, вовсе сбитый съ толку пространнымъ описанiемъ обстоятельствъ гибели великаго писателя, совершенно не относящихся къ заданной темѣ. Хорошо, какъ возникаютъ книги? В.Б.Шкловскiй пояснялъ, что книги создаются написанiемъ и вычёркиванiемъ. Напримѣръ, трагедiя Гоголя изъ запорожской жизни «Чёрный усъ» создавалась написанiемъ, смысловой, фактической правкой, поправкой тона изложенiя, окончательной стилистической правкой и послѣдующiмъ сжиганiемъ. Хорошо писать въ трактирѣ, когда вокругъ шумъ-гамъ, тишина и комфортъ слишкомъ ко многому васъ обязываютъ. Писалъ онъ обыкновенно стоя за конторкой, подогревая себя кофе; мнѣ удобнѣе лёжа. Ну, я вѣдь себя и не сравниваю. А «Книгу судебъ» всякiй составитъ. Въ концѣ концовъ, это только одна глава изъ безконечной Книги Судебъ. То, что сейчасъ въ ней не получилось, мы исправимъ съ вами въ слѣдующей. Начало вы видите обработаннымъ и тщательнѣе, и желанѣе, въ то время какъ хвостъ оказывается каким-то вялымъ, онъ волочиться по землѣ, цѣпляясь за что ни попадя. Но я слова привёлъ къ такому строю, не будемъ оцѣнивать ихъ sub specie æternitatis. Писанiе – занятiе самоцѣнное, задача читателя всё неудачное пропускать мимо, воображая себѣ намѣсто слабыхъ образовъ и нудныхъ перiодовъ образы яркiе и запоминающiеся. Читатель, способный восхищаться едва намеченными красотами второй части «Мёртвыхъ душъ» куда важнѣе намъ того читателя, необратимо застрявшаго на разжёванномъ, очевидномъ для всѣхъ и безъ него совершенствѣ первой части.


Такъ всё-таки сжигать или не сжигать намъ свои произведенiя, спроситъ меня иной назойливый собратъ. На самомъ дѣлѣ это вопросъ не простой, пока не созданъ спецiальный ресурсъ для уничтоженныхъ творенiй. Среди вопросовъ, обсуждаемыхъ Гоголемъ съ Княземъ Тьмы, этотъ былъ въ ряду наиважнѣйшихъ. Въ сжиганiѣ рукописей Гоголь вкладывалъ нѣкiй сакральный смыслъ. Если въ книгѣ, по мысли Гоголя, вложена хотя бы крупица живой души, то сжигать её необходимо, поскольку данная жертва будетъ съ благодарностью воспринята и воздастся сторицей. Ну, или тамъ пустякъ какой-либо. А если она не пустякъ, но содержитъ душу мёртвую? Кому угодна будетъ сiя жертва?


Вотъ и я не знаю.









__________

Категория: Триумфы | Добавил: triumfator (08.01.2009)
Просмотров: 1125 | Рейтинг: 0.0/0 |
Всего комментариев: 0